TOP

ВЫБИРАЯ (НЕ) СТЕРВУ…


 

Как много для Женщины, в силу ее психоэмоциональных особенностей, значат чувства…
Она может оставить многие материальные ценности и удобства, готова броситься «в омут с головой» , да «по морозу босиком» во имя своих дорогих, любимых…
Во имя своего возлюбленного…
Женщина в любви способна подарить не только людям, а всему миру очень много сокровищ, сокрытых внутри ее…
И как жаль когда бесценное полнокровное русло женских Чувств и Ощущений невероятной живительной Силы пересыхает не в силу возрастного замирания, а по причинеобесценивания Женщины как личности…
Обесценивания ее наполнения, прежде всего теми, кто так важен в ее жизни – мужчинами…
Непонимание чувств, страстей и порывов…
И тогда вместо прекрасной любящей Женщины, появляется «Стерва»…
Может быть бесчувственной стервой удобнее… безопаснее…
Наблюдения показывают, что стерв мужчины опасаются и уважают – хамы меньше хамят, понимая, что могут получить отпор, в деловой среде стервы более успешны и независимы…
На книжных полках магазинов разнообразные серии книг о том, как стать стервой…
Есть даже тренинги и курсы. И Женщины на них идут. Не потому, что желают причинять боль другим, а потому, что хотят защититься от причиняемой им боли, которую так часто и привычно (даже не замечая этого) наносят мужчины, забывая и забываясь…
Мужчины, мир Стерв – это выбор не женщин, это ваш выбор…
Выбор для тех, кто не смог понять Настоящее, разглядеть и выбрать…

"Знаете, нет никого красивее беременной женщины…
В глазах — счастье…
В сердце — любовь…
На щеках — румянец…
А внутри — маленькая жизнь.
"(@ C.Безруков)

 

http://alentia11.livejournal.com/335317.html

Read More
TOP

«ГЛАВНОЕ — ПРЕБЫВАТЬ В ЛЮБВИ!»

Петр Мамонов, создатель "Звуков Му", певец, композитор, актер и лауреат премии "Золотой орел", представил зрителям свой новый театральный проект — "Дед Петр и зайцы", в котором выступил как автор и режиссер.

 Из-за съемок Мамонова в фильмах "Остров" и "Царь" спектакль готовился шесть лет. О том, каких зайцев спасает дед Петр, о своей жизни, семье и новых планах в кино Мамонов, которого называют "культурным шизофреником" и основоположником жанра "русская народная галлюцинация", рассказал "Бизнес-Стилю".

"Бизнес-Стиль": Петр Николаевич, почему "Дед Петр и зайцы"?

Петр Мамонов: В отличие от многих наших артистов, которым неизвестно сколько лет, и они тщательно это скрывают, я сохранился меньше. Вот Эдита Пьеха — смотришь на нее и думаешь: "Сколько же ей лет? Как удивительно она сохранилась!" Поэтому насчет оболочки и тела я честно назвал себя "дед Петр". Я могу, конечно, притвориться другим, сделать себе подтяжку лица, вставить зубы и на улице повесить картинку "Несите деньги в наш банк. Я ему верю". И что? Конечно, никакой банк мне никакую рекламу делать с ним не предложит. С таким образом можно только разруху полную обещать: "Кладите к нам — все потеряете". Зато, когда выпали мои последние зубы, меня стали приглашать на всякие "чтецкие" вечера.

 "Б.-С.": С "Дедом Петром" все понятно. А зайцы в таком случае кто?

 П.М.: Все люди. Мне интересен человек, посторонний, просто по улице идущий, такой же, как я. Внутренне одинокий, как я. Брат мой по уязвимости. Вот я с детьми своими уже общаюсь через Skype. А я хочу понюхать, как пахнет у моего внука между шейкой и ушком. Но нет прибора, который мог бы это передать. Особенно одиноки, на мое ощущение, люди молодые. Отсюда — волна употребления наркотиков, алкоголя и семьи меньше создаются. Хотя сейчас, говорят, я слышал такую статистику, наши девушки стали больше рожать. Но все равно очень одиноко человеку. А семья — это самое ценное. Если человек несчастлив в семье, если не будет бежать домой со всех ног, он не будет счастлив нигде — ни дома, ни на работе, ни в любимом "мерсе". Ведь как мы живем? В любую дверь загляните: муж лежит, жена на него кричит, бабка внука настраивает: "Не слушай маму и папу". Отцы и дети спорят: "Я главный!" Я рос в семье, где все друг друга очень любили: родители друг друга, и меня, и брата. А потом я вышел на улицу и очень удивился тому, что люди там так друг друга не любят. Поэтому, наверное, очень часто на моих выступлениях сидит какой-то маленький гномик и говорит потом: "Вот дядьку так же колбасит, как и меня, значит, я уже не один, нас двое".

 Я депутат от этих гномиков, слабых, незащищенных, тех, которые в кайфе лежат целыми днями и не знают, как быть вообще, и от бабушек, которые в слезах подходят ко мне на улице, и им надо руку протянуть. Самое ценное для меня то, что мне верят пятнадцатилетние, кто ходит в капюшонах. А ведь это публика, которая не верит уже ничему вообще, так мы их обезнадежили. И семей у них нет путевых, и телевидение у нас в основном определенного рода, хотя что-то приличное иногда и мелькает. Я надеюсь, может быть, они увидят мой спектакль и мы как-то поймем друг друга. Постараюсь. Я же не для благополучных, не для тех, у кого есть все.

"Б.-С.": А те, у кого все есть, благополучны?

П.М.: Я знаю очень многих богатых людей сейчас, они сплошь и рядом несчастны. Во-первых, деньги: надо с ними постоянно что-то делать, крутить их как-то, чтобы они не исчезли. Во-вторых, все к ним лезут. Один говорит мне: "Я в туалет с охранником хожу". И что? Человек, зачем ты живешь? Чтобы еще, еще и еще грести? Как блатные говорят — "В гробу карманов нету". Сегодня умрешь — что ты будешь делать завтра, если окажешься там, где уже не сможешь проявить волю? Я в фильме "Остров" ложился в гроб — ничего нет, кроме четырех стенок. Некоторые стали отдавать, делиться, говорят, что счастье привалило сразу. Отдавать стали тайно, потихоньку. Вот у меня товарищ в Суздале выкупил земли и отдал под монастырь. Необязательно церкви отдавать. Но мы стольким людям можем помочь. Что же мы взамен получим? То, чего нельзя потрогать, — настоящее счастье.

 Я довольно давно был в Ростове, там тогда город держали армяне. Я из окна гостиницы глядел, как шесть шестисотых "Мерседесов" все время катались: зеленый сюда поехал, белый туда. Я часа три смотрел: они там как жуки двигались. А у меня в это время как раз запись радиоинтервью была. И я для них в этом интервью сказал: "Ребята, чем вот так ездить, знаете, как апостол Павел сказал, блаженнее давать, чем брать. Попробуйте отдать кому-то что-то чуть-чуть хотя бы". И на следующий день на радио позвонил один из них, сказал: "Я такой-то, вот Петя молодец, как он сказал! Я 100 долларов вчера бабушке отдал, такой кайф испытал!"

 Мы это делаем для себя, чтобы спокойно лечь спать, с чистой совестью. Как важно — помириться с другом, с которым не разговаривал 30 лет, пьяного с земли поднять, усадить на парапет, маме плохо — приехать, за руку ее подержать, окурок на землю не бросить… Чисто христианский поступок. Не хочешь — а надо это сделать. Считаешь себя правым — ну, считай. Живи с этим в своем углу. Вот спектакль об этом — о смерти души. И о спасении. Мы, люди, очень слабенькие в этом мире, как тростиночки. Как нам вообще жить? И куда нам воткнуться? Это очередная попытка встать на мысочки и заглянуть: а что там? Кто-то уже сказал о спектакле, что он завораживающий. Мне это определение очень нравится. Я сам заворожен миром: этими людьми, полями, небом, деревьями. Вот у меня в деревне КАМАЗ наехал на липу, сломал ее под корень, а потом смотришь через два года — она опять пошла расти. Мне все удивительно. Я объездил весь мир — и как же наш мир прекрасен! Сколько удивительного! Даже люди в Москве: вот идет один, он так оделся, у него в ухе карандаш, и видно, что он умненький и не пьет. И думаешь: красавец. А мы их окрестили быдлом. Ничего подобного. Я не согласен с мнением, что наша молодежь сейчас плохая. Вот у меня родились внуки. Это что-то совершенно новое: они и гадкие, всякие. А я наблюдал как-то из окошка, когда никто их больше не видел: они стояли рядом и вдруг обнялись, один двух лет, другой — четыре года. Откуда в них это? Кто их научил? Вот из таких моментов сложился этот спектакль. Что придумывать жизнь? Она сама предлагает такие истории, что закачаешься.

"Б.-С.": В спектакле Вы выступаете одновременно и на сцене, и на видео, которое снимал Ваш сын Иван. У вас "семейный подряд"?

П.М.: Мне все говорят: группу давай, группу. А сейчас мне не с кем особо играть. Так что я сказал: "Давайте меня сделаем в трех вариантах". Меня сняли в разные периоды времени, я там и на бас-гитаре, и на ритм-гитаре играю. Плюс выхожу еще живьем на сцену и пою. Иван — профессиональный оператор, он в "Острове" работал и в "Царе" снимал сцены войны. Сын предлагал сначала видеоклипы, но я не хотел. Часть из того, что он снял, я включил в спектакль, часть я попросил снять так, как я хотел. Я за то, чтобы были кубики, мозаика: пусть один цвет заходит на другой, где-то будут длинноты, где-то быстро, и пусть зритель сам выберет, что ему ближе. Деревенская тема снята в цвете, город — черно-белый. И все идет одновременно. Когда-то в начале 1990-х английский продюсер Брайан Ино, с которым я работал, придумал делать в Париже темные комнаты, в которых он работал с видеоартом и дополнял его специальной музыкой. И вот человек шел по Парижу, суета, "Тати", и вдруг — хоп — и нырял в какое-то другое место. Я думаю, что зритель, который придет на наш спектакль в Театр Станиславского, тоже попадет в другое, интересное место. И на полтора часа любовь между нами возникнет. Это единственная моя цель — пребывать в любви к зрителю.

"Б.-С.": Вы сделали спектакль полностью на свои деньги?

П.М.: Почти. Конечно, есть люди, которые нам помогают. Богатенькие собрались, скинулись и подарили мне изумительную гитару Martin, вот с этой гитарой я впервые выскакиваю сейчас в этом спектакле на сцену.

"Б.-С.": Ваша жена Галина, которая является Вашим продюсером и директором, сказала, что Вы не знаете, что такое деньги. Вы знаете?

П.М.: Элвис Пресли с первого бешеного заработка построил маме в Мемфисе огромный дом, со swimming pool, и подарил ей розовый Cadillac с белым верхом. А когда у этих ребят — Beatles и Rolling Stones — спрашивали: "Зачем вы вышли на сцену?", они отвечали: "Девочки, спортивные машины и джин. Everyday".

 Это все туфта. Прилипать к материальному не надо ни сердцем, ни душой. Приходит к тебе человек, а ты не смотри на то, какая гайка у него на руке золотая, а у тебя — ничего нет, зато у тебя какие руки Богом созданные! Навешать на них золото — не-а, мне не нужно. Бог придумал мои руки, а я буду смотреть, сколько желтых колесиков у кого-то на руке? У него пять? Прекрасно. А у меня ни одного. Тоже хорошо. И вот мы идем рядом, и я его люблю. Я ему скажу: "Здравствуй, мой голубчик, как я тебя люблю! У тебя пять гаек, а у меня ни одной — отлично, какой ты крутой!" Оказать милость, снисходительность — это область добра. Конечно, труд стоит денег. Я тружусь, значит, плати деньги. Святой Амвросий Оптинский говорил, что деньги — это милость Божья. Если мы любить друг друга не умеем — так деньгами дай. Если у вас на первом месте "бабки" — готов. Очевидно, это болезнь, когда у человека 20 миллиардов долларов. Не миллионов! Один миллиард отдать — и решили бы проблему сирот и бедных в стране. Отдай! Нет, он внукам отдаст. А ведь у него и праправнукам хватит. Таких жалеть надо.

 А если отдашь деньги — получишь благодарность. Вот это — вечность. Когда меня спрашивают о гонораре, я сумму не называю, просто показываю: вот, видишь дом стоИт? Я отгрохал домину на 800 квадратных метров четырехэтажный: мне Пашенька Лунгин за "Царя" заплатил хорошие деньги. Что я там делать буду — не знаю. Один с женой и детьми не будешь в таком доме жить. Мне говорят: "Строй побольше туалетов". Я спрашиваю: "Зачем?". Отвечают: "Санаторий будет". Слава богу, будет санаторий детям. С красивыми окнами, с толстыми стенами, с сантехникой хорошей шведской. Мы с товарищем сидим, и я говорю: "Коля, вот я строю здоровенный домина. Зачем?" Он отвечает: "Петр Николаевич, люди через 200 лет будут смотреть на это и говорить: "Мамонов хорошо построил". "Все, тогда строим дальше", — говорю я.

"Б.-С.": Вы постоянно говорите о религии, христианстве, Боге. А когда-то употребляли алкоголь, наркотики. Когда с Вами случился такой переворот?

П.М.: Я как-то проснулся с мыслью, что все, жить не хочу. Все есть: семья, дом, машины. К чему стремиться? Все есть, а жить не хочется. И вот владыка Илларион Алфеев познакомил меня с книгой "Духовный мир Исаака Сирина". Я прочитал нужную книжку — и для меня распахнулся мир божественной любви ко всему: к травиночке, к птичке малой, у меня все сердце открылось. Подумал: "Как я живу?"

"Б.-С.": Поэтому Вы сбежали в деревню? Вы же родились в Москве, на Большом Каретном?

П.М.: Я никуда не сбегал. Мне брат-строитель предложил участок в гектар с соснами, я сказал: "Конечно, я его беру!" Сначала там жили с сыновьями в палатках, потом сруб построили, затем — дом. Это просто место жительства. Я, как обычный американец, который два часа едет в загородный дом и два часа обратно в город. Квартира у меня на Большом Каретном есть. Но приезжать в Москву один раз в неделю мне достаточно, чтобы увидеть Москву по-другому. Я тут приезжал, ехал по Тверской и увидел все эти дома из стали со стеклом, похожие на гробы, так видят современную архитектуру молодые, а потом самоубийства происходят, увидел людей в узких пиджаках.

 Потом ребенка увидел, которого мама за ручку держала, и какое-то теплое пятно появилось для меня в этом городе. Вот так я все вижу. То серые пятна, то теплые оранжевые блики. Город удивительный сейчас, все на каких-то стыках. И все это надо вам отдать. Я родился, наверное, чтобы все это видение в формы какие-то заключать, в фантик заворачивать и вам отдавать.

 В деревне у меня роскошный дом, роскошные машины, я живу как сыр в масле. Никакого отшельничества. Но я постоянно делаю микроработу по спасению своей микродуши от всяческих грехов, которыми все мы одержимы.

 Когда ко мне приезжают, говорят: "Далеко вы забрались" А я спрашиваю: "Далеко от чего?" И человек замолкает. Из-за того, что я в деревне живу, у меня каждый день другой. Каждый день — другое небо. Утром встал — и завертелось, а вечером смотришь и видишь: и такие облачка, и этакие Господь подпустил. Ни фига себе! Стоишь и как безумный смотришь на эти звезды и думаешь: "Боже мой, вот завтра умру, и что я скажу ему?" Как в молитве говорится: если тень твоя так прекрасна, каков же ты сам? Я однажды вошел в дом, думал — сейчас компьютер включу, а электричества не было. И я оказался в полной темноте. Лягте как-нибудь в темноте, отключите все "пикалки" и задайте себе такой вопрос: кто вы и как вы живете? Я вообще нормальный парень или так себе?

"Б.-С.": Как проходит Ваш день в деревне?

П.М.: У меня бассейн — яма, окунулся, кофейку выпил, и день пошел. Этим надо дать, тех — накормить. Мне сейчас наладили компьютерную студию в подвале моего дома в Ефаново, чтобы я мог быстро записывать на цифру, или для издания, и для радио читать. У меня большущая коллекция виниловых пластинок. Я такой звук там себе поставил — сижу, слушаю, и прямо взлетаю. И думаю: а что я один слушаю? И стал записывать на час свои какие-то размышления к ним — может, кто-нибудь возьмет на радио. Это было бы здорово.

 Я столько знаю всяческих московских приколов, историй, анекдотов о музыкантах. Вот уже три выпуска сделал. Я пишу книжки такие небольшие, может быть, кто-то читал: "Закорючки", свои какие-то мыслишки в короткой форме, считаю, что это главное дело, которое я за свою жизнь сделал. Песни новые постоянно пишу. Если в живых останусь, все-все это буду делать.

 Времени не хватает. Все есть, а времени нет. Вот в эту зиму хочу как раз сесть и заняться. Мне интересно все это делать. Но трудно, потому что приходится от себя добиваться, чтобы дух действительно творил форму. Вот только недавно закончил работу над читкой для записи откровений святого Исаака Сирина. Сорок минут текста я читал четыре года: никак у меня не выходило. Сейчас я более или менее доволен, наверное, скоро выйдет эта запись. Жить надо старательно, а не дыней валяться на диване. Иначе умрешь, предстанешь перед Господом, а он скажет тебе: "Ты кто? Я тебя не знаю". Поэтому мелкими комариными шажками делаю все, чтобы приблизиться к царству Божию.

"Б.-С.": А в кино планируете сниматься еще?

П.М.: Сейчас я играю главного авторитета — Деда Леву, самого страшного вора в девятисерийном фильме "Пепел" о ворах и бандитах, очень опытного, хорошего режиссера Яши Перельмана, который приехал из Голливуда в Петербург. Главную роль там исполняет Женя Миронов. Очень грамотный, плотный, хорошо написанный сценарий, я давно не видел такого качества текста. Жутко завлекательно.

 

Беседовала Елена Рюмина

 Специально для "Бизнес-Стиля"

Read More
TOP

СКАЗКА О ЛЮБВИ

Однажды одна юная, но очень смелая особа решила узнать, что такое любовь, и отправилась, как это водится, к волшебнице, которая жила на зеленом холме за облаком. Волшебница услышала просьбу девушки и рассмеялась:

— Что же ты милая ко мне пришла? За этим обычно к принцам ходят, коих нынче развелось великое множество: все покажут и научат.

— К принцам уже ходила, — грустно ответила девушка, — и теперь хочу убедиться – правильно ли я понимаю, что такое любовь.

— Ну, хорошо, — ответила с пониманием волшебница, — попробуем разобраться!

— Возможно, — предположила девушка, — любовь – это, когда я чувствую, как меня неудержимо тянет к принцу, словно никто и никогда не окажется лучше него?

— Это – влюбленность, — ответила волшебница с теплой улыбкой.

— Возможно, — продолжала девушка, — любовь – это, когда я чувствую страстное желание оказаться в объятиях принца?

— Это – вожделение, — ответила волшебница, задорно подмигнув.

— Тогда, может быть, любовь – это, когда я скучаю по нему?

— Это – привязанность, ответила волшебница, прикрыла глаза, и казалось, о чем-то задумалась.

— Тогда чем любовь отличается от влюбленности? – Спросила девушка.

— Влюбленность, дорогая, – это тяга к принцу, который живет исключительно в твоем воображении. А в любви образ любимого – реален, – ответила волшебница.

— Что значит «образ реален»? – Озадачилась девушка.

— Любя, ты любишь «реального» принца со всеми его недостатками! – Говорила волшебница, — Поэтому любовь возможна только, когда ты принца успела хорошенько узнать: все его привычки, закидоны, достоинства и недостатки. Мы любим, когда понимаем и принимаем настоящего человека!

— А чем отличается страсть от любви?

— Любовь спокойна и «равномерна».

— И что же? Любовь исключает влюбленность, вожделение и привязанность?

— Ну, — улыбнулась волшебница, — иногда бывает все и сразу, поэтому любовь так сложно различить среди всех этих «персистенций».

— Кажется, я запуталась, — грустно ответила девушка.

В это время мимо холма волшебницы проходил ее молодой ученик.

— Вовремя! – воскликнула волшебница, глядя на своего ученика. – Сейчас он нам все расскажет и наглядно покажет!

— Покажет? – переспросила смущенно девушка.

Волшебница подозвала своего ученика – юного чародея, что-то шепнула ему на ухо, и удалилась. Ученик спокойно подошел к девушке и начал говорить:

— Любовь – это приятие и понимание! — Говорил юный чародей, закатив глаза к небу. — Это чистое, утонченное переживание глубинного родства. — Произнес он, чуть краснея, —  Без всяких алхимических примесей любовь совершенно идентична как в отношениях с принцами, так и в дружбе друзей! Романтической любовь делается от примеси привязанности, вожделения и влюбленности, добавляя любви острых ощущений! – ученик волшебницы тараторил, как на лекции, даже не глядя на удивленную девушку. — Дружбу может сопровождать привязанность, но алхимическая примесь вожделения портит весь состав компонентов и дружба кончается. Любовь проявляется, когда мы способны пройти на внутреннюю территорию человека, при этом, не испугавшись образов, которые там увидим.

— Стойте-стойте! – перебила девушка юного чародея. – Какая еще внутренняя территория? Что Вы такое говорите?

— Сейчас покажу!

Мир перед глазами девушки побледнел, и растворился в сером тумане, из которого постепенно начали проступать очертания огромного замка. Теперь рядом с ней стояла волшебница.

— Где мы? – спросила девушка.

— Мы — на внутренней территории моего ученика, — ответила волшебница.

— Что это значит?

— Ну, это значит, что сейчас я тебе покажу на живом примере, что такое любовь.

— Так сразу? А что это за замок?

— Не пугайся! Это – музей внутренних артефактов моего ученика. В каком-то смысле – это он сам и есть!

Приблизившись к музею, девушка увидела, что его стены опоясывали витрины, за которыми можно было увидеть мириады изящных образов, каждый из которых изображал ученика волшебницы в благовидном свете.

— На этих витринах мой ученик — хозяин музея — повесил рекламу экспонатов, которые якобы хранятся в музее. Обычно на витрине рекламируется все самое лучшее и красивое. А то, что в некоторых помещениях музея нас поджидают всякие «страшилки», на витринах обычно не указывается. А уж про «комнату страха», так вообще никто не знает. Даже сам хозяин побаивается туда ходить, — говорила волшебница заговорщицким шепотом, — но я могу тебя и туда сводить, если пожелаешь!

— Нет уж, не хочу! Вы же хотели показать мне любовь?

— Пойдем, — и волшебница повела девушку внутрь музея.

В первом поверхностном помещении уже располагались разные незамысловатые экспонаты и картины, но странное дело: и в этом помещении, большую часть площади занимали пыльные колонны витрин и кипы рекламных проспектов, — изображавших ученика волшебницы в разных образах.

— Это — реклама других помещений музея, — пояснила волшебница, — при этом, в каждом проспекте нам дают четко понять, что просто так в эти помещения нас никто не впустит. Здесь мы с собой должны иметь толстую пачку местной валюты, или хороший кредит доверия. И если этот кредит у нас есть…

— Что тогда? – спросила девушка?

— Тогда мы идем дальше! – и волшебница повела девушку в следующий выставочный зал музея, где висело множество картин, о которых почему-то не было ничего сказано ни на витринах, ни в рекламных проспектах. Некоторые картины девушку пугали, иные удивляли и завораживали. Картины, как пояснила волшебница, изображали разные ситуации из воображения и «реального» прошлого ее ученика.

— Мы должны быть очень осторожны, — тихо произнесла волшебница, — чтобы не задеть неловким движением, или неосторожной фразой какой-нибудь хрупкий предмет этого психического пространства.

Где-то, в углу большого зала девушка увидела раненого зверя. Он смирно сидел в огромной клетке с табличкой «Тень».

— Когда-то этот зверь был настоящим монстром – страшным огнедышащим драконом властолюбия, – пояснила волшебница. — Он охранял этот зал, а временами то и дело вырывался из комнаты на поверхность, громил все витрины, рвал рекламные проспекты, покусывал посетителей музея, удивляя всех своим бешенством и коварством. Мало того, что зверь ревностно удерживал территорию личного пространства моего ученика, так временами он позволял себе похозяйничать и на поверхности его сознания: на стенах музея до сих пор видны следы его когтей. – Волшебница развела руками. – Но с годами мой ученик понял, что дальше бояться уже некуда, и начал заходить в эту комнату, и бороться с монстром за территорию своего собственного сознания. Это продолжалось долго. Борьба ни к чему не приводила. Она только тренировала зверя: делала его еще сильней и страшней. После очередной битвы зверь затихал, но потом вырывался, и в бешенстве пуще прежнего крушил все на своем пути. И тогда мой ученик — хозяин музея решил попробовать действовать иначе. Оставив клинок, он взял с собой кормежку, и попытался приручить зверя. Со временем у него получилось. Иногда хозяин выводил зверя на поверхность погулять под присмотром на привязи, распугивая всех, кто был рядом. Когда зверь стал послушным, мой ученик смог не только сам свободно гулять по этой комнате, но и впускать в нее других, как сейчас.

В это время юный чародей появился, словно, из ниоткуда. Он стоял у клетки со зверем, поглаживая его огромную мохнатую морду.

— Не бойся! Он тебя не тронет, — и ученик волшебницы подозвал девушку ближе.

— Вот здесь – мой темный попутчик. – Говорил он, указывая на зверя. — Смотри, какие большие у него клыки. Кровь на них уже подсохла: он давно не выходил на охоту. Сейчас – он не такой кровожадный, как в прошлом, и за его спиной видны пока еще совсем небольшие, но теперь уже золотые крылья. Мы с ним нашли общий язык, и он понимает, что без меня ему не выжить. А еще он чувствует, как постепенно преображается под моим чутким присмотром. Когда-нибудь он станет волшебным зверем справедливой силы и смелости, и тогда сможет гулять на поверхности без всякого присмотра. Именно поэтому я не стал его убивать, выдирая из себя его сущность с кусками моей собственной плоти.

Девушка осматривала пространство и остановила взгляд на проходе в следующее помещение, из которого струился лучезарный свет.

— В той комнате я храню кристальные сферы, — говорил ученик. — Они хрупкие, поэтому я пока туда никого не пускаю. Они изумительно красивые: через них проходит звук и свет, порождая гармоничную музыку сфер и радужные облака блаженства. В этих сферах уже начинает отражаться сущность любви, как приятия. И в этом приятии я начинаю растворяться. Сначала я не мог и шагу ступить в этой комнате т.к. ее охраняет строгий страж совести. Они со зверем в ладах, а иногда мне кажется, что они — «одно». Все, что я делал в предыдущих помещениях музея, оставляло во мне осадок. И у самого входа в комнату, страж совести начинал выжигать этот осадок страшным огнем стыда и чувства вины. Это было невыносимо. Но эти сферы настолько красивы, что я терпел. Однажды, когда я еще только-только начал делать осторожные шаги в этой комнате, я решил показать ее одной своей подруге – юной чародейке. Страж был к ней суров, и она отчаянно убежала, разбив одну из моих радужных сфер. И поэтому я пока не впускаю туда тех, кто имеет свой «осадок» пути, потому что их стыд почти тут же сменяется на раздражение, которым управляет их зверь из предыдущей комнаты.

— Из комнаты сфер тоже есть выход? – полюбопытствовала девушка.

— Да, это – последняя дверь пространства индивидуальности, — ответил юный чародей.

— А что находится за ней? – Спросила девушка.

— За ней, то есть за пределами индивидуальности – парадоксальное «помещение», в которое ведут последние двери всех существ на свете.

— Что там? Что в этом помещении?

— Психический бриллиант нашей души.

— Чтобы понять и принять другого, — заговорила волшебница, — мы должны научиться понимать и принимать самих себя. Иначе мы будем склонны влюбляться, но не любить, иначе в отношениях мы останемся как дети, на уровне страстных, иногда красивых мелодрам, но так и не откроемся для настоящей близости на глубинном уровне. Любовь возникает там, где двое идут на встречу, и открывают друг другу двери, ведущие по направлению к самой сердцевине их существа – к запредельному бриллианту души. Чем больше человек открывается, тем дальше мы проходим по его внутренней территории, тем тоньше грани, тем более чутко мы должны уметь себя вести, чтобы ничего не порушить, и не предать доверие. Любовь – это путь узнавания себя в другом и другого в себе. Любовь – это приятие жизни самой себя и для себя, в едином нераздельном «помещении» за последней дверью нашего индивидуального пространства сознания.

— Спасибо, – ответила девушка, — теперь я понимаю.

© Игорь Саторин

Источникhttp://progressman.ru/2011/03/tale/

 

Read More
TOP

БЛИЗОСТЬ. ДОВЕРИЕ К СЕБЕ И К ДРУГОМУ.

Каждый боится близости — другое дело, осознаете вы это или нет. Близость означает: полностью показать себя незнакомцу — а все мы незнакомцы; никто никого не знает. Мы незнакомцы даже для самих себя, потому что не знаем, кто мы такие.

Близость приближает тебя к незнакомцу. Тебе придется отбросить все защиты; лишь тогда возможна близость. И страшно то, что если ты отбросишь все защиты, все маски, кто знает, что с тобой сделает незнакомец? Мы все прячемся за тысячей и одной вещью, и не только от других, но и от самих себя, потому что нас воспитало больное человечество, со всевозможными подавлениями, ограничениями, табу. И страх состоит в том, что с кем-то незнакомым… Неважно, прожил ли ты с этим человеком тридцать лет, сорок лет; "незнакомость" не исчезает никогда, — безопаснее кажется поддерживать некоторую защиту, некоторое расстояние, потому что кто-то может воспользоваться твоими слабостями, хрупкостью, уязвимостью.

Все боятся близости.

Проблема еще более осложняется, потому что каждый хочет близости. Каждый хочет близости, потому что иначе ты одинок во Вселенной — без друга, без любимого, без кого-то, кому ты можешь доверять, без кого-то, кому ты можешь открыть все свои раны. А раны не могут исцелиться, если они не открыты. Чем более ты их прячешь, тем они становятся опаснее. Они могут превратиться в рак.

С одной стороны, близость это существенная потребность, поэтому все ее жаждут. Ты хочешь, чтобы другой человек был тебе близким, чтобы он отбросил все меры защиты, стал уязвимым, открыл все свои раны, отбросил все маски и ложную личность и предстал обнаженным, таким, какой он есть. С другой стороны, все боятся близости — ты хочешь близости с другим человеком, но не отбрасываешь свои меры защиты. Это один из конфликтов между друзьями, между влюбленными: никто не хочет отбросить свои меры защиты, и никто не хочет остаться в полной наготе и искренности, открытым — а обоим нужна близость.

Пока ты не отбросишь все свои подавления, ограничения — дары ваших религий, ваших культур, ваших обществ, ваших родителей, образования — ты никогда не сможешь ни с кем быть близким. И инициатором придется быть тебе.

Но если у тебя нет никаких подавлений, никаких ограничений, тогда нет и ран. Если ты живешь простой, естественной жизнью, нет никакого страха близости, есть огромная радость двух огней, горящих так близко, что они становятся одним огнем. И эта встреча очень благотворна и приносит удовлетворенность, осуществленность. Но прежде чем попытаться достичь близости, тебе нужно полностью очистить свой дом.

Только человек медитации может позволить случиться близости. Ему нечего прятать. Он сам отбросил все то, что заставило бы его бояться, что об этом узнают другие. У него есть только молчание и любящее сердце.

Тебе придется принять себя всецело. Если ты не можешь принять себя всецело, как ты можешь ожидать, чтобы тебя принял кто-то другой? Тебя все осуждали, поэтому ты научился только одному: самоосуждению. Ты продолжаешь его прятать; это не что-то красивое, чтобы показывать другим. Ты знаешь, что в тебе скрыты уродливые вещи, ты знаешь, что в тебе скрыты злые вещи, ты знаешь, что в тебе скрыта животность. Пока ты не трансформируешь свой подход и не примешь себя как одно из животных в существовании…

В слове животное* нет ничего плохого. Оно просто означает "живое"; оно происходит от слова anima. Все, кто жив, — животные. Но человека учили: "Вы не животные; животные ниже вас. Вы человеческие существа". Вам дали ложное чувство собственного превосходства. Истина в том, что существование не верит ни в какое превосходство. Для существования все равны — деревья, птицы, животные, человеческие существа. В существовании все абсолютно приемлемо таким как есть, нет никакого осуждения.

* Animal (англ.) — здесь и далее прим. переводчика.

Если ты принимаешь свою сексуальность без всяких условий, если ты принимаешь, что человек и всякое существо в мире хрупко, что жизнь это очень тонкая нить, которая может порваться в любой момент… Как только это принято, и ты отбрасываешь ложные эго — прекращаешь быть Александром Великим, трижды великим Мухаммедом Али, — ты просто понимаешь, что каждый красив в своей обыкновенности, и у каждого есть слабости; это часть человеческой природы, потому что мы сделаны не из стали. Ты состоишь из очень хрупкого тела. Твоя жизнь возможна лишь между девяноста восемью и ста десятью градусами*; лишь двенадцать градусов делают жизнь возможной. Если температура опустится ниже, ты умрешь; если она выйдет за пределы этого промежутка, ты умрешь. То же самое касается тысячи и одной вещи в тебе. Одна из твоих основных потребностей — чтобы в тебе нуждались. Но никто этого не принимает: "Моя основная потребность — чтобы я был нужен, любим, принят".

* По шкале Фаренгейта; соответственно, прибл. 36,6 и 43,3 по Цельсию.

Мы живем в таких претензиях, в таком лицемерии — по этой причине близость создает страх. Ты не то, чем кажешься. Твоя наружность ложна. Может быть, ты кажешься святым, но глубоко внутри ты по-прежнему слабое человеческое существо, со всеми его желаниями и стремлениями.

Первый шаг — это всецело себя принять, — вопреки всем вашим традициям, которые свели все человечество с ума. Как только ты принимаешь себя как есть, страх близости исчезает. Ты не можешь потерять уважение, не можешь потерять свое величие, не можешь потерять эго. Ты не можешь потерять свою праведность, свою святость — ты отбросил все это сам. Ты точно как маленький ребенок, совершенно невинный. Ты можешь открыться, потому что внутри тебя не наполняют уродливые подавления, которые стали извращениями. Ты можешь сказать, что чувствуешь, подлинно и искренне. И если ты готов к близости, ты будешь поощрять к близости другого человека. Твоя открытость поможет и другому человеку открыться тебе. Твоя лишенная претензий простота позволит и другому наслаждаться простотой, невинностью, доверием, любовью, открытостью.

Ты заключен в ловушку глупых концепций, и страшно то, что если ты с кем-то очень близок, он это узнает. Но мы хрупкие существа — самые хрупкие во всем существовании. Человеческий ребенок — самый хрупкий ребенок из всех животных. Дети животных могут выжить без матери, без отца, без семьи. Но человеческий ребенок тут же умрет. Таким образом, эта хрупкость не что-то, достойное осуждения — это высочайшее выражение сознания. Роза хрупка; это не камень. И не стоит чувствовать себя плохо, потому что ты роза, а не камень.

Лишь когда двое людей становятся близкими, они больше не незнакомцы. И это красивый опыт — найти, что не только ты полон слабостей, но и другие, может быть, каждый, полон слабостей. Высочайшее выражение всего становится слабым. Корни очень сильны, но цветок не может быть таким сильным. Он красив, потому что не силен. Утром он раскрывает свои лепестки к солнцу, целый день танцует на ветру, под дождем, на солнце, и к вечеру лепестки начинают опадать; его больше нет.

Все, что только красиво и драгоценно, — мгновенно. Но ты хочешь, чтобы все было постоянным. Ты кого-то любишь и обещаешь: "Я буду любить тебя всю жизнь". И прекрасно знаешь, что не можешь быть уверенным даже в завтра — ты даешь ложное обещание. Вот все, что ты можешь сказать: "Я влюблен в тебя в это мгновение, и отдаю тебе всего себя полностью. О следующем мгновении я ничего не знаю. Как я могу обещать? Тебе придется меня простить".

Но влюбленные обещают всевозможные вещи, которых не могут осуществить. Тогда приходит разочарование, расстояние становится больше, начинается ссора, конфликт, борьба, и жизнь, которая должна была стать счастливее, просто превращается в долгое бесконечное несчастье.

Если ты осознаешь, что боишься близости, — если посмотришь вовнутрь и начнешь отбрасывать все, что заставляет тебя испытывать стыд, и принимать свою природу как есть, не как она должна быть, — это может стать для тебя великим откровением и революцией. Я не учу никакому "должен". Все "должен" делают человеческий ум больным. Людей нужно учить красоте, безмерному великолепию природы. Деревья не знают никаких десяти заповедей, птицы не знают никаких священных писаний. Только человек создает себе проблемы. Осуждая собственную природу, ты становишься расщепленным, ты становишься шизофреником.

И не только обычные люди, но и люди положения Зигмунда Фрейда, которые внесли огромный вклад в человеческое понимание ума… Его методом был психоанализ: вам нужно позволить осознать все, что в вас бессознательно — и весь секрет в том, что как только что-то бессознательное вынесено в сознательный ум, оно испаряется. Ты становишься чище, светлее. И чем более и более высвобождается бессознательное, тем больше становится сознательное. И по мере того как территория бессознательного сжимается, расширяется территория сознательного.

Это великая истина. Восток знал ее тысячи лет, но на Западе ее впервые представил Зигмунд Фрейд — ничего не зная о Востоке и его психологии. Это был его личный вклад. Но вы удивитесь, узнав, что сам он никогда не хотел подвергнуться психоанализу. Основатель психоанализа никогда не подвергался психоанализу. Его коллеги снова и снова настаивали: "Ты дал нам метод, и все мы прошли психоанализ. Почему ты упорствуешь в том, чтобы не проходить его самому?"

Он не хотел и слышать об этом. Он боялся обнажить себя. Он стал великим гением, а если он обнажит себя, это низведет его до обычного человека. У него были те же самые страхи, те же самые желания, те же самые подавления. Он никогда не говорил о своих снах, только слушал о снах других. И его коллеги очень удивлялись — "Великим вкладом было бы узнать о твоих снах". Но он никогда не соглашался лечь на кушетку психоаналитика и рассказать о своих снах, потому что его сны были так же обычны, что и сны любого другого — вот чего он боялся.

Гаутама Будда не побоялся бы войти в медитацию — это был его вклад: особенного рода медитация. И он не побоялся бы психоанализа, потому что у человека, который медитирует, все сны постепенно исчезают. Днем он остается молчаливым в уме, вопреки обычной сутолоке ума. А ночью он крепко спит, потому что сны — это не что иное как мысли, желания, стремления, не прожитые за день. Они пытаются завершить себя, по крайней мере, в снах.

Очень трудно найти человека, которому ночью снится его жена, или женщину, которой снится ее муж. Но очень часто им снятся жены и мужья соседей. Жена доступна; что касается жены, муж ничего не подавляет. Но жена соседа всегда красивее, и трава зеленее по другую сторону забора. И то, что недостижимо, создает великое желание его получить, заиметь. Днем ты не можешь этого сделать, но, по крайней мере, в снах ты свободен. Свободу видеть сны правительства пока еще не отняли.

Это ненадолго — вскоре они отнимут и ее, потому что есть методы, уже есть методы, при помощи которых можно наблюдать, когда ты видишь сны, а когда нет. И возможно, что однажды будет изобретено научное средство, при помощи которого можно будет проецировать сны на экран. Только какие-то электроды нужно поместить тебе в голову. Ты будешь крепко спать, радостно видеть сны, занимаясь любовью с женой соседа, а весь кинотеатр будет это наблюдать. А люди всегда думали, что этот человек святой!

Это можно даже увидеть невооруженным глазом: когда человек спит, наблюдайте; если его веки не показывают никакого движения глаз под ними, значит, ему ничего не снится. Если ему снятся сны, видно, что у него движутся глаза.

Возможно проецировать сон на экран. Также возможно навязать тебе определенный сон. Но, по крайней мере до сих пор, ни одна конституция не говорит: "Люди свободны видеть сны, это их право от рождения".

Гаутама Будда не видит снов. Медитация это способ выйти за пределы ума. Он живет в полном молчании двадцать четыре часа — нет никакой ряби на поверхности его сознания, никаких мыслей, никаких снов.

Но Зигмунд Фрейд боится, потому что знает, что ему снится. Я слышал об одном случае. Три русских писателя — Чехов, Горький и Лев Толстой — сидели на скамейке в парке и болтали; они были большими друзьями. Все трое — великие гении, каждый из которых создал такие великие романы, что даже сегодня, — если сосчитать десять величайших романов мира, — по крайней мере, пять из них окажутся романами дореволюционных русских писателей.

Чехов начал рассказывать о женщинах в своей жизни. Горький присоединился к нему и тоже рассказал некоторые вещи. Но Толстой молчал. Толстой был очень ортодоксальным, религиозным христианином. Вы удивитесь, узнав, что одним из трех человек, которых Махатма Ганди считал своими учителями, был Толстой. Наверное, он так много подавлял. Толстой был одним из самых богатых людей в России, но жил как бедный нищий, потому что "блаженны бедные, ибо они унаследуют царство Божье", а он не хотел лишиться царства Божьего. Это не простота, это не отсутствие желаний — это избыточное желание. Это избыточная воля к власти. Он жертвовал этой жизнью и ее радостями, — потому что эта жизнь невелика, — ради того чтобы вечно наслаждаться раем и царством Божьим. Это была хорошая сделка — почти как лотерея, но без проигрыша.

Толстой воздерживался от половой жизни, ел только вегетарианскую еду. Он был почти святым! Естественно, его сны, должно быть, были очень уродливы, его мысли, должно быть, были очень уродливы. И когда Чехов с Горьким спросили его:

— Толстой, почему ты молчишь? Скажи что-нибудь. — Он сказал:

— Я ничего не могу сказать о женщинах. Я скажу что-то, только когда одной ногой буду стоять в могиле. Скажу и прыгну в могилу.

Можно понять, почему он так боялся что-то сказать; все кипело у него внутри. Нельзя быть очень близким с таким человеком как Толстой…

Близость просто означает, что двери сердца открыты; тебя приглашают прийти и быть гостем. Но это возможно только если у тебя есть сердце, которое не испускает зловония подавленной сексуальности, которое не кипит всевозможными извращениями, сердце, которое естественно. Естественно как деревья, естественно как дети — тогда нет страха перед близостью.

Именно это я пытаюсь сделать: помочь вам освободить от бремени свое бессознательное, освободить от бремени ум, стать обычными. Нет ничего красивее, чем просто быть простым и обычным. Тогда у тебя может быть сколько угодно близких друзей, сколько угодно близких отношений, потому что ты ничего не боишься. Ты становишься открытой книгой — каждый может читать. Скрывать нечего.

 

ОШО

Read More