TOP

ДОМ ЕЕ СЧАСТЬЯ

В любви не бывает побед: можно добиться только незначительного тактического успеха, а конец всегда один — поражение; наступает либо смерть, либо безразличие.  Г.Грин

      Она предвидела, что его жена тоже может приехать на вокзал, она чувствовала, что телеграмму получила жена. Опасения подтвердились: у вагона его не оказалось.  Он шел навстречу с двумя красными тюльпанами в руках, но у нее не отлегло от сердца, как два месяца назад. Ни о каких поцелуях не могло быть и речи. — Получил телеграмму ты? —Нет. — Жена? Да. — И что Она сказала?    — Встречай гостей. В машине все было немного не так: что-то неуловимо изменилось с тех пор, как она приезжала сюда в первый раз. Но что? Он не светился, как раньше. Сразу же вспомнились стихи: «Больше твоими глазами я не вижу себя красивой». Сейчас все выглядело как обязанность: встреча, цветы… Мелькнули два образа: того, любимого и этого, незнакомого.  В машине он положил ей руку на колено. Она вздрогнула, хотя прикосновение это не было неожиданно. Она поняла, что делает все так, как он хочет и ждет от нее. Поэтому она не может броситься ему на шею и сказать: «Я не могу без тебя. Я не уеду».  Он не любит ее. Поняла это вдруг сразу, как будто ждала.

    Между ними лежали ее десять бессонных ночей после разговора по телефону. «Я из ее рук ничего не возьму», —звучал тогда его голос. «А в постель к себе ты ее пускаешь», — мысленно отпарировала она. Вспомнилось вдруг все это, вспыхнуло с новой силой. Его слова о том, что он живет один, что между ним и женой—стена. Ложь! Ложь! Как легко женщина попадается на слова! Она не умела делиться и делить. Для нее было невозможным после их встречи прикосновение другого мужчины. Он же принадлежал своей жене. От нее уже однажды уходил мужчина. Уходил сознательно, но уходил просто от нее, потому что она его не устраивала, а не потому, что была какая-то другая женщина, способная ее заменить. Тогда она узнала бессилие покинутой женщины. И сказала себе: «Тебе 25 лет. Это впервые. Это — человек, к которому ты привыкла, но ты не любишь его. А будут уходить мужчины, которых, возможно, ты будешь любить». Этот еще не ушел. Но уйдет. И она знала это сейчас, сидя в машине, в первые минуты их встречи. Она боялась, что он почувствует фальшь в этом прикосновении: ведь все, что она могла сделать, уже было убито ожиданием разлуки.

    Колесики неумолимой машины жизни завертелись с ужасающей быстротой. Она уже знала, что он не повезет ее в свой дом, а снимет ей номер в гостинице. Не проведет с ней ни одной ночи (то, ради чего она приехала, бросив все и всех!). Он еще не сказал ни слова, но она уже все знала. Судя по всему, жены в городе не было и ничто пока не предвещало ближайшего ее появления. Пока…

    Он повез ее завтракать. Наверное, все было вкусно, но она не чувствовала вкуса еды. Он еще ничего не сказал.  И вдруг…
    — Я теперь никого не боюсь, кроме матери, и то наполовину.
    — А ты разве боялся?
   Она даже не сообразила, что он имел в виду, но переспрашивать не стала. Она ждала дальнейших распоряжений своей судьбы. Он держал ее жизнь в своих руках, хотя вряд ли отдавал себе в этом отчет. Но то, что его тяготила ответственность за ее жизнь, она уже видела. Лучшим решением было бы снять с него эту ответственность, улыбнуться, рассеять все подозрения и уехать, унося с собой свои неосуществленные желания. Ее останавливала неопределенность, которую он еще оставил ей.

    Она хотела услышать все из его уст. Конец мог быть только один. Уж в этом она не сомневалась. Впрочем, человек всегда надеется до последней минуты. Гостиница.
    Оставшись с ним наедине, она заплакала от счастья. Не хотелось больше ничего выяснять, только бы чувствовать его присутствие, плакать, уткнувшись в его колени…
   Потом была ночь, пустая, холодная. Без него. Он сразу сказал, что не сможет у нес остаться: жена звонила каждую ночь. И в этом была виновата ее телеграмма.

    Утро вроде принесло покой. Ласковое весеннее солнце пробивалось сквозь легкие шторы, мешая ей спать. И все мрачные мысли ушли прочь, новый день принес новую возможность увидеть его. Чего же больше? Любовная лихорадка была для нее своего рода болезнью, от которой трудно вылечиться, потому что надолго она ею заболевала редко. Тут как застарелая болезнь, которую, как известно, лечить труднее, у человека вырабатывается иммунитет против всех уже опробованных средств. А таких в ее жизни было немало. Одни помогали на день, другие на полгода, но совсем не вылечивало ни одно.

    Мыслями она была уже снова дома, ночью ей снился сын. А тело по-прежнему тосковало по его рукам, поцелуям. Почему она всю жизнь опаздывает? Чем она хуже? Ответа не было. Да и не могло быть.

    Машина стояла в назначенном месте. Впорхнув в нее, она отметила перемену в его настроении.
    — Что-нибудь случилось?
   — Нет. Просто устал.

    Поездили по городу. Потом вернулись обратно в гостиницу. Он не предложил ей, как обычно, пойти пообедать. У них было только два часа, и они предпочли провести их в постели. Невысказанная тайна была в его глазах, но она не придала этому значения.

    И вдруг… Он был неистов, как будто понимал, что забирает последнее.

    — Сегодня вечером мы не увидимся: приезжает жена.

    Морально она была готова к этому. Ее спокойствие немного напугало его, а он уже приготовился утешать.

    Он продолжал ласкать ее, но в его объятиях лежала уже другая, чужая ему женщина.

    С каждым таким молчанием из нее уходила жизнь, а он не замечал этого. Он хотел, чтобы она только не командовала и не устраивала ему сцен: это устраивает всех мужчин во все времена. Он не хотел понимать, что это не дурь, вошедшая ей в голову; просто она родилась такой, какую он не терпел: требовательной и уступчивой, вспыльчивой и отходчивой, жестокой и нежной, невыносимой и желанной. Он считал ее хорошей актрисой.

    Он привез ее в ресторан поужинать, а сам уехал на вокзал. Встречать жену. Впервые это слово ударило ее. Здесь было тепло, уютно, звучала музыка, началась программа варьете. Она слушала программу, а внутри было ощущение, что у нее п о кусочку вынимают сердце.

    Ее губы хранили тепло его поцелуя, а в это время, думала она, он уже обнимает жену. Певец надрывался, а в это время, опять думала она, они сидят в машине. Потом певец медленно закончил песню. И она уже ничего не думала… Ждала ночь, не сулившая ничего, кроме муки, жестокой ревности и тоски по утраченному счастью. Она проклинала все на свете из-за того, что у нес не хватает смелости улететь первый самолетом. Тогда было бы чем заняться ночью: сборы, такси, завтрак в аэропорту, если этим завтраком, конечно, она не подавится.

    Телефон стоял на столе, хотя обычно она ставила его на пол, рядом с постелью, чтобы, проснувшись, услышать его голос и успокоиться. Сегодня ничего нельзя было себе позволить. Даже звонка. Город, который, как ей казалось, она любила, лежал за окнами чужой и неуютный. Слезы текли, не вызывая облегчения. Мир пошатнулся. Она, во главу угла и смысла жизни ставившая любовь, перестала в нее верить. Что ждало ее завтра?

    Мучило одно: неужели его вежливость окажется сильнее его порядочности? Как ни больно было терять его, но она стала бы уважать его и себя, если бы он не посмел показаться ей на глаза, унизить ее своим появлением, стереть ее неземную, по его словам, любовь банальным соблюдением пустых формальностей. Этим он доказал бы веру в ее большое чувство, для которого банальность была убийственнее подлости.

    На следующий день солнце слепило глаза и высушивало набегавшие слезы. Ноги увязали в песке. Море выстуживало мысли. У нее в запасе была целая вечность: в четыре он будет в гостинице, а в семь— поезд.

    Сейчас еще утро. Нужно убить время. Проще а то было бы сделать с друзьями, за чашкой кофе, но ей не хотелось никого видеть. Она боялась расплескать покой, пришедший к ней поутру. Боялась, что начнет рассказывать или расспрашивать о нем, и тогда уже н вправду не сможет уехать. Билет был в кармане. В этой жизни ей оставили три часа: наслаждения или муки — она еще не знала.

    Стараясь не думать, она шагала по побережью, вдыхая пряный аромат просыпающейся земли, запах прелых листьев, тревожащий привкус распускающихся тополей.

    Мысли прокручивались в голове, как кадры киноленты, когда старая актриса смотрит на себя, какая она была в молодости. И не верит. что это была она. Так и здесь. Прошла всего одна ночь, и она вошла в одиночество так же за просто, как шагают в уже открытую дверь. Восторженная девочка осталась по ту сторону двери.

    Ей не верилось, что это навсегда. Что никогда не всколыхнется в ней ничего от той неугомонности, которая манила людей, как огонек. Пройдет еще несколько лет, прежде чем она убедится в правдоподобности этой ночи. А сейчас покой окутывал ее измученную душу туманом, в котором ничего не было видно. Да ей и не хотелось ничего видеть: ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. В этом тумане была только она. Наедине с собой. Впервые в жизни. И было так хорошо. Никто-никто не был нужен. Девочка стала взрослой. Через два дня ей исполнялось 30 лет.

    А он пришел. Сел в кресло, ничего не говоря. Увидев его, она не почувствовала уже ни боли, ни унижения. Осталась лишь мертвая оболочка. Формальности были соблюдены.

    Через неделю она приехала в третий раз.

    Тащиться пять часов на автобусе в один конец и столько же обратно ради двухчасового свидания могла только она. Хорошо, что хоть это он оценил. Нырнув в машину, она еще долго не могла поверить: наконец-то видит его, из-за кого были проделаны эти долгие километры и целая неделя ожидания в городе. При виде его у нее появилось только одно желание: целовать, целовать его, всего и всюду. Этим она и занялась, расстегивая ему бесстыдно рубашку, брюки… целовала как сумасшедшая. Долго вести машину под потоком ее поцелуев он не сможет, уж это она знала точно, на это рассчитывала. Скоро он стал вздрагивать от ее прикосновений, искать, лихорадочно водя рулем, более уединенное место, чем проезжие дороги.

    …Устав от наслаждения, они поехали к озеру. Купальника у нее не было, но невзирая ни на что, она выскользнула из машины и помчалась в воду. С ним ей ничего не было стыдно. Озеро было глубоким, и далеко они заплывать не стали. Забравшись в машину, она надела лишь блузку на плечи. Он опять захотел ее; поспешили уехать в укромное место, где им никто не мог помешать.

    И снова дикое до боли желание просто заставить его хотеть, ничего не желая самой. Видеть его подрагивающие губы, смущенную улыбку сквозь полуприкрытые веки. Просто чувствовать его на себе, стремящегося растерзать ее и в то же время не причинить боли, впитывающего всю ее в одно мгновение. Его улыбка сводила с ума, ради нее она могла ехать еще тысячи километров.

    Яркое солнце светило в окна машины, ее кожа отливала золотистым загаром. Вдруг они услышали шум машин. Проезжая дорога была совсем рядом, но они это заметили только сейчас. А ей было все равно. Если бы он попросил, она могла бы раздеться и на Ратушной площади. С ним и для него она могла все. Без него ее не было.

    Забросив ее на ближайшей станции в автобус, он сам умчался, а она осталась сидеть у окна, не смея помахать ему на прощание рукой, вся сжавшись от охватившего ее горя. Всего на неделю, которая для нее была равна вечности. Для нее не было постепенного перехода. Был он — и каждая ее жилочка светилась от счастья, уходил — и кончиками волос она ощущала боль, переполнявшую весь мир, каждая струночка ее души трепетала от невозвратности ушедших минут. Ведь ничто в жизни не повторяется. А ей с каждым разом все труднее было уходить.

    Приехав в город, она долго искала его дом и вдруг наткнулась на машину. Потеплело на сердце, он рядом, окно его квартиры на последнем этаже светилось. В спальне света не было, значит, он еще не ложился спать. С женой. При мысли о жене боль возникала мгновенно, самым непонятным образом и в самых невероятных местах. Она не могла отделить себя от этой уже привычной боли. Все, что дало ей жизнь: свидание в лесу — было испепелено светящимся окном.

    Она шла по ночному городу под дождем. Ветер забирался под легкое пальто, и капли, холодные и неуютные в это время года, стекали с зонтика на ноги, а ветер вырывал его, пытаясь сломать. Наконец ей надоело вкладывать так много сил в эту последнюю прогулку по городу, она сложила зонтик и засунула его в сумку. Как она выглядит? Ее это уже не волновало. Было не так уж мокро и холодно, как ей показалось сначала. Идти стало уютнее. Подняв воротник пальто и засунув руки в карманы, с сумкой на плече, она медленно побрела по старым узким улочкам.

    Все ее существо как бы пыталось вобрать в себя этот мрак, пустоту улиц и манящие огоньки кафе. Опять она прощалась с городом. Надолго ли? Кто знает! Хотелось навечно вписаться в эту серость, которой она когда-то боялась, а теперь ею бредила. Ведь здесь, в сером непроглядном тумане, затаился его дом. Дом ее счастья.

    ТИНА ОРСКАЯ
Таллинн, 1976 г

 

Leave a Reply

Your email is never published nor shared.

You may use these HTML tags and attributes:<a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>