TOP

РАЗЛИЧНЫЕ ЖЕНЩИНЫ

Различные Женщины ходят по свету.
Буквально два слова — на тему на эту.
Во-первых, есть Женщины — рыбки и птички.
Есть зайки и пупсики. Пышки и спички.
Драконы и змеи. И тысячи кисок.
(Тут крик из толпы: "Огласите весь список!")
Есть Женщина-смирно. Есть Женщина-вольно.
Есть Женщина-"Нива" и Женщина-"Вольво".
Есть Женщина-плазма. Женщина-лёд.
Женщина-лезвие. Женщина-йод.
Есть Женщины-девы и Женщины-овны.
Есть Женщины-где-вы? и Женщины-вот-мы!
Вот Женщина-финка. Вот Женщина-полька.
Вот Женщина-фиг-вам! и Женщина-сколько?
Два мира, два полюса: Женщина-хмель
И Девочка-помнишь-я-нес-твой-портфель?
Манящая Девушка-бригантина
И Женщина-где-ты-шатался-скотина?
Есть Женщина-повесть. Есть Женщина-строчка.
И просто конец всему — Женщина-точка…

Read More
TOP

ГЛУХАЯ ТОСКА

Эта женщина будила в нем любопытство, волновала его. Она приехала в гости и спала в его комнате. Сказать, что она там жила, было нельзя, потому что она всегда отсутствовала. Лишь только она поселилась в доме, телефон стал надрываться. Звонили — ей. Приглашали — ее. Звали — ее. Хотели — ее. Он смотрел на все это и завидовал тем, с кем она общалась. Его она почти не замечала, как не замечают маленьких детей, их просто не принимают во внимание. Между тем ему было уже восемнадцать. Он знал, что такое женщина, но то были его ровесницы, девчонки, а она была настоящей взрослой. Он не спал по ночам у себя наверху, а днем, тайком забирая что-нибудь из ее вещей, обнюхивал их, искал следы измены. По ночам она всегда возвращалась, ее провожали. Он это слышал.

Когда она оставалась дома, отец сидел с ней почти до утра в гостиной. Они пили пиво, смотрели фильмы. Говорили. Он никогда не видел, чтобы отец был так увлечен кем-то. Он был уже взрослым, понял все про отца, но это только подстегнуло его. Отец, конечно, любил ее, но боялся, как видно, подступиться, или она просто ничего не позволяла. Им было хорошо вместе, а ему этого было достаточно, чтобы он стал ревновать ее к отцу.

И однажды он решился. Вечером они втроем смотрели телевизор. Она сидела на диване, поджав колени и обхватив их руками. Они сидели по обе стороны от нее. Было очень темно. Он слегка прикоснулся к ее ноге и стал гладить. Она вздрогнула, и он испугался. А ее напугала не его смелость, а страх, что его рука встретится с рукой отца, который гладил ее другую ногу. С того случая она просто стала его избегать.

Прошло два года. Она приехала снова погостить. Однако отец был на курорте и обещал вернуться через две недели. Она решила остановиться в их доме и дождаться отца.

Он вошел тихо рано утром в дом, зная, что она в это время спит. Неожиданно встретил ее в дверях и очень удивился. Он рассчитывал застать ее в постели, а она спутала все его планы: И опять исчезла. Расстроенный, он уехал на два дня на море, а когда вернулся (поздно ночью), она неожиданно оказалась дома. Будто ждала его. Пригласила его в комнату смотреть телевизор. Он выдержал минут пятнадцать, не больше. Все бы ничего, но когда она провела рукой по его спине, похвалив загар, у него заныло все внутри. Он извинился и ушел к себе наверх. Но спать он не мог: это прикосновение пробудило в нем все то, что ждало своего часа два года. Он вернулся и тихо постучал. Она все еще была у телевизора, но уже не сидела, а лежала в халате в постели. Он, ничего не спрашивая, резко погасил свет и скользнул к ней в постель. Она промолчала. Так они пролежали минут пять. Он робко дотронулся до ее руки, потом — до тела… под халатом не было ничего. Это открытие обдало его жаром. И он почувствовал, что и она вся дрожит от желания. Кровь ударила ему в голову. Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, он перевернул ее на спину и…

Потом она быстро встала и ушла в ванную. Когда она вернулась, он стоял в дверях, как нашкодивший мальчишка, и просил не говорить ничего отцу. Она засмеялась и обещала выполнить его просьбу. Утром она уехала в другой город на два три дня. Прошла неделя, но ее все не было. В нем росла глухая тоска по ее поцелуям, по ее ласке, по ее лицу, такому родному и далекому, по ее голосу, по ее улыбке. А ее все не было. Ее не было для него больше никогда.

Тина ОРСКАЯ

Read More
TOP

О ВКУСНОМ, ПОЛЕЗНОМ, ИНТЕРЕСНОМ И НЕОБХОДИМОМ

РАЙСКАЯ ПИЩА. Юнус, сын Адама, решил однажды не взвешивать больше свою жизнь на весах судьбы, но узнать, как и почему необходимые вещи приходят к человеку.      — Я, —   сказал он себе,  —   человек. И  я,  как  таковой, ежедневно получаю свою долю от  всех  вещей  мира. Эта доля  приходит ко мне благодаря моим собственным усилиям вместе с усилиями  других. Упростив этот процесс, я найду  способ, которым  питание достигает  людей и  узнаю кое-что  о "как  и почему".  Поэтому я  стану  на путь  религии, который обязывает человека для поддерживания самого себя положиться на  всемогущего Бога.  Чем жить  в мире

беспорядка,  где пища и прочие вещи явно  приходят через общество,  я  отдам себя непосредственной поддержке Силы,  которая правит всем.  Ведь даже нищие зависят  от  посредников —  милосердных мужчин  и  женщин,  в  свою  очередь подверженных вторичным влияниям. Они дают продукты или деньги потому, что их научили так делать. Не стану я принимать таких опосредованных поступлений.      Сказав так,  он вышел за город, вверив  себя поддержке сил  невидимых с той же  решительностью,  с  какой принимал  поддержку  видимых сил,  будучи школьным учителем.

     С  наступлением  ночи  Юнус  улегся  прямо  на  землю, веря,  что Аллах полностью позаботится о  его  интересах так  же,  как птицы и звери получают свою долю заботы в их царстве.

     Птичий хор разбудил его  на рассвете, и первое время сын  Адама лежал в неподвижности, ожидая появления поддержки. Несмотря на то,  что он положился на невидимую силу и на свою уверенность в том, что сможет разобраться в ней, когда она начнет действовать, в его  новом положении, он осознал вскоре, что одно только теоретическое размышление в этой  необычной ситуации не очень-то ему поможет.

     Весь день  он провел, лежа на  берегу, наблюдая природу, глядя на рыб в воде  и повторяя свои молитвы. Время от времени мимо него  проезжали богатые могущественные  люди  в  великолепных  одеждах, сопровождаемые верховыми  на превосходных лошадях.  Повелительно  звенели  колокольчики,  извещая  об  их абсолютном  праве  на путь, они  же  лишь выкрикивали  приветствия при  виде почтенного тюрбана  Юнуса. Группы паломников останавливались и  жевали сухой хлеб с сухим сыром. Это только разжигало его аппетит к скудной пище.

     —   Это всего-навсего испытание, и скоро  все  будет хорошо, —  подумал Юнус,  творя  пятую молитву за  этот день  и  погружаясь  в размышления  тем способом,  которому его  научил  один дервиш,  достигший  высокого  развития сознания.      Прошла еще одна ночь.

     На второй день, через пять часов  после рассвета,  в то время, как Юнус сидел,  глядя  на  отражающиеся в могучем  Тигре лучи  солнца, его  внимание привлек какой-то  шорох в камышах. Это оказался пакет, завернутый в листья и перевязанный  пальмовым  лыком.  Юнус,  сын  Адама,  вошел  в  реку  и  стал владельцем неизвестного груза.

     Весил он около  трех четвертей  фунта. Когда же он развязал лыко, в нос ему ударил  восхитительный запах. В свертке  оказалось изрядное  количество багдадской халвы. Эта халва, приготовлявшаяся из миндальной  пасты, розовой воды, меда, орехов и других драгоценных элементов, ценилась благодаря своему вкусу и питательности.  Из-за приятного  вкуса  красавицы гарема  вкушали ее маленькими кусочками,  из-за  укрепляющей силы  воины  брали  ее с  собой  в сражения. Она пользовалась большим спросом и  как целебное средство от сотен болезней.

     —   Моя вера оправдалась!  —   воскликнул Юнус. —   А  теперь проверим, будет ли вода каждый день или через другие промежутки времени приносить мне столько   же   халвы   или  нечто   подобное;  тогда   я   узнаю   средство, предопределенное провидением для  моей поддержки,  и  тогда  мне  останется употребить свой разум на поиски источника.

     В течение  трех  следующих  дней, точно в тот же  час,  пакет с  халвой приплывал  в  руки  Юнуса.  Тогда  он   решил,   что  его  открытие   имеет первостепенное значение. "Упрощай свои  обстоятельства,  и природа поступит примерно так же". Одно  это уже было открытием,  которое он чувствовал  себя обязанным разделить  с остальным миром. Ибо разве не было сказано: "Когда ты знаешь, ты должен  учить?" Но затем он понял, что  еще  не знает, но  только испытал. Было очевидно, что следующий шаг —  это идти вверх по течению, пока не отыщется то место откуда приплывает халва.  Тогда он поймет не  только ее происхождение, но и то, каким образом она давалась для  использования именно ему.

     Много дней подряд шел Юнус вверх по течению  реки. Каждый день с той же регулярностью, но соответственно  в более раннее время, появлялась  халва, и он съедал ее.      Наконец,  Юнус увидел,  что  река  значительно  расширилась  и  посреди широкого пространства  воды возвышается плодородный остров, на котором стоял массивный, но все же удивительно  красивый и изящный замок. "Именно оттуда и происходит райская пища", —  решил Юнус.

     Обдумывая следующий шаг, Юнус заметил высокого неопрятного дервиша  со спутанными   волосами,  отшельника,  представшего  пред  ним   в   плаще  из разноцветных лоскутьев.

     —  Мир тебе, баба (Отец)! —  приветствовал его Юнус.     —  Ишк, Ху! —  воскликнул отшельник. —  Ты что тут делаешь?      —   Я  следую  священному  обету, —  объяснил сын  Адама, —   и в своем поиске я должен достичь вон  того замка. Не подскажешь ли мне, как это можно выполнить?      —   Поскольку,  несмотря  на свой интерес, ты ничего не знаешь об  этом замке, —   отвечал дервиш, —   я  расскажу тебе  о  нем. Там  в  изгнании  и заточении  живет  дочь султана;  ей прислуживают многочисленные  прекрасные слуги, которые охраняют ее. Ей не вырваться оттуда, так как человек, который схватил и поместил  ее туда за то,  что  она отказалась выйти за него замуж, воздвиг  вокруг  замка  могучие и необъяснимые преграды,  невидимые  обычным глазом. Чтобы попасть в замок, тебе придется преодолеть их.

     —  Как же ты можешь помочь мне в этом?

     —   Сейчас  я отправляюсь  в особое посвятительное путешествие.  Однако есть некое слово и вазифа (упражнение), которые,  если  ты  достоин, помогут вызвать  невидимые  силы,  благожелательных  джиннов и  огненных  созданий. Только они смогут победить волшебные силы, охраняющие замок. Мир тебе! —  И, повторив  на прощание странные  звуки, он ушел,  передвигаясь с легкостью  и проворством, поистине изумительными для человека столь почтенного возраста.

     День  за  днем сидел  Юнус, исполняя  все вазифа и следя  за появлением халвы. И вот однажды вечером, глядя на  заходившее солнце,  сиявшее на башне замка,  он увидел необычайное  зрелище.  Там, блистая удивительной красотой, стояла дева, которая,  бесспорно, могла быть только принцессой. Она постояла мгновенье,  устремив  взгляд  на  солнце,  а затем бросила что-то  в  волны, бившиеся о скалы далеко внизу —  пакет с халвой.

     —  Так вот  где, оказывается, источник этих щедрых даров!  —   вскричал Юнус.

     Теперь  он был почти на  самом пороге истины.  Рано или поздно появится повелитель  джиннов, которого  он  вызывал  дервишским  вазифа, и  даст  ему возможность достичь замка, принцессы и истины.

     Только он подумал об этом, как  вдруг его что-то подхватило и  понесло. Он оказался  в  небесах,  перед  ним предстало эфирное  царство с множеством дворцов, от красоты которых захватывало дух. Сын Адама вошел в один из них и встретил создание, похожее на человека, которое, однако, не  было человеком, на вид юное и мудрое, и, каким-то образом, далекое от всякого возраста.

     —  Я, —  проговорило видение, —  повелитель джиннов, и принес тебя сюда в ответ  на  твой призыв и повторение  великих имен,  которые были даны тебе великим дервишем. Что я могу для тебя сделать?

     —  О могучий  повелитель всех джиннов, —  дрожащим голосом  проговорил Юнус, —   я  искатель истины и смогу найти ее только в  заколдованном замке, возле которого я стоял, когда ты принес  меня сюда. Молю  тебя, дай мне силы войти в этот замок и поговорить с принцессой.

     —  Да будет так! —  прогремел повелитель. —  Но помни, человек получает ответ на свои вопросы  в соответствии со  способностями к  пониманию и своей подготовкой.

     —  Истина есть истина, —  сказал Юнус, —  и я получу ее вне зависимости от того, чем она может оказаться. Подари мне это благо.

     Вскоре  сын Адама,  благодаря  волшебству джинна, мчался в  бестелесной форме  обратно  на землю, сопровождаемый небольшим отрядом из слуг  джинна, которым  их  повелитель  приказал  применить свои особые  силы, чтобы помочь этому  человеческому  существу в его поиске. В  руке Юнус сжимал  зеркальный камень, который, как учил его глава джиннов, нужно направить на замок, чтобы иметь возможность увидеть незримую защиту.

     С  помощью  этого  камня  сын  Адама обнаружил, что  замок  защищен  от нападения строем гигантов, невидимых, но  грозных, поражавших  всякого,  кто приближался  к замку.  Те  из  джиннов, которые подходили  для этой  задачи, убрали  гигантов. Затем он увидел, что  над  всем замком простирается нечто, похожее  на  невидимую  паутину  или  сеть.  Эта  сеть  тоже была  разрушена джиннами,  обладавшими  необходимой  хитростью. Наконец, невидимая,  как бы каменная  толща заполняла пространство от берега  реки  до  самого  острова,

ничем  не  выдавая своего  присутствия.  Преодолев  и  эту  преграду, джинны отсалютовали Юнусу и быстро, как свет, улетели в свое царство.

     Юнус взглянул и увидел,  что из речного берега сам собою появился мост, и,  даже не  замочив подошвы, он прошел  по нему  к самому замку. Стражник у ворот  тут же отвел  его к принцессе, которая оказалась  еще прекрасней, чем при своем появлении на башне, когда Юнус впервые увидел ее.

     —  Мы благодарны тебе за разрушение защиты, которая делала неприступной эту темницу, —  сказала принцесса.
     —  Теперь  я наконец-то смогу вернуться к отцу, но прежде мне бы  хотелось вознаградить тебя  за твои труды. Говори, и ты получишь все, что пожелаешь.

     —   Несравненная жемчужина, —  начал Юнус, — лишь одного я ищу, и это есть Истина. Так как долг всех, обладающих истиной, давать ее тем, кто может воспринять  ее, я заклинаю  вас, о  принцесса, дайте мне истину,  которую  я жажду.

     —  Что ж, говори, и любая истина, по возможности, будет дана тебе.

     —  Прекрасно. Скажите, как и в силу каких причин райской пище, чудесной халве, которую вы бросали каждый день, предопределено было попадать  в  мои руки таким образом?

     —  Юнус,  сын  Адама!  —   воскликнула принцесса, —  халву, как  ты ее называешь, я бросала  каждый  день потому,  что  на самом  деле это  остаток косметических  материалов, которыми я ежедневно натиралась после  купания  в ослином молоке.      —  Наконец-то  я  узнал, —  сказал  Юнус,  —  что  понимание  человека обусловлено его способностью  понимать.  Для вас —  это остатки  ежедневного туалета, для меня — райская пища.

      Лишь очень  немногие из  суфийских  сказаний, согласно Халкави  (автору "Райской  пищи"),  могут  читаться любым  в любое  время и,  тем  не  менее, конструктивно воздействовать на его "внутреннее сознание".

     "Почти все  другие, —  говорит он, —  способны проявлять свое влияние в зависимости  от того,  где,  когда  и  как  они  изучаются.  Таким  образом, большинство людей найдет в них только то, что  они  ожидают, —  развлечение, загадку, аллегорию".

     Этот знаменитый  Учитель  школы  Накшбандийа  часто вызывал  недоумение многих своих последователей самых различных вер  и происхождений, ибо  о нем ходили рассказы, связанные со странными явлениями.  Говорили, что он являлся людям  в снах и  сообщал  им важные вещи,  что его видели во  многих  местах сразу, что  то,  что он говорит, всегда идет  на пользу слушающему. Но когда люди  встречались с  ним  лицом к  лицу, они  не могли  найти  в  нем ничего необычного.

     Юнус,   сын   Адама,   обладавший  целительскими  и   изобретательскими способностями, был сирийцем.

Read More
TOP

ДОМ ЕЕ СЧАСТЬЯ

В любви не бывает побед: можно добиться только незначительного тактического успеха, а конец всегда один — поражение; наступает либо смерть, либо безразличие.  Г.Грин

      Она предвидела, что его жена тоже может приехать на вокзал, она чувствовала, что телеграмму получила жена. Опасения подтвердились: у вагона его не оказалось.  Он шел навстречу с двумя красными тюльпанами в руках, но у нее не отлегло от сердца, как два месяца назад. Ни о каких поцелуях не могло быть и речи. — Получил телеграмму ты? —Нет. — Жена? Да. — И что Она сказала?    — Встречай гостей. В машине все было немного не так: что-то неуловимо изменилось с тех пор, как она приезжала сюда в первый раз. Но что? Он не светился, как раньше. Сразу же вспомнились стихи: «Больше твоими глазами я не вижу себя красивой». Сейчас все выглядело как обязанность: встреча, цветы… Мелькнули два образа: того, любимого и этого, незнакомого.  В машине он положил ей руку на колено. Она вздрогнула, хотя прикосновение это не было неожиданно. Она поняла, что делает все так, как он хочет и ждет от нее. Поэтому она не может броситься ему на шею и сказать: «Я не могу без тебя. Я не уеду».  Он не любит ее. Поняла это вдруг сразу, как будто ждала.

    Между ними лежали ее десять бессонных ночей после разговора по телефону. «Я из ее рук ничего не возьму», —звучал тогда его голос. «А в постель к себе ты ее пускаешь», — мысленно отпарировала она. Вспомнилось вдруг все это, вспыхнуло с новой силой. Его слова о том, что он живет один, что между ним и женой—стена. Ложь! Ложь! Как легко женщина попадается на слова! Она не умела делиться и делить. Для нее было невозможным после их встречи прикосновение другого мужчины. Он же принадлежал своей жене. От нее уже однажды уходил мужчина. Уходил сознательно, но уходил просто от нее, потому что она его не устраивала, а не потому, что была какая-то другая женщина, способная ее заменить. Тогда она узнала бессилие покинутой женщины. И сказала себе: «Тебе 25 лет. Это впервые. Это — человек, к которому ты привыкла, но ты не любишь его. А будут уходить мужчины, которых, возможно, ты будешь любить». Этот еще не ушел. Но уйдет. И она знала это сейчас, сидя в машине, в первые минуты их встречи. Она боялась, что он почувствует фальшь в этом прикосновении: ведь все, что она могла сделать, уже было убито ожиданием разлуки.

    Колесики неумолимой машины жизни завертелись с ужасающей быстротой. Она уже знала, что он не повезет ее в свой дом, а снимет ей номер в гостинице. Не проведет с ней ни одной ночи (то, ради чего она приехала, бросив все и всех!). Он еще не сказал ни слова, но она уже все знала. Судя по всему, жены в городе не было и ничто пока не предвещало ближайшего ее появления. Пока…

    Он повез ее завтракать. Наверное, все было вкусно, но она не чувствовала вкуса еды. Он еще ничего не сказал.  И вдруг…
    — Я теперь никого не боюсь, кроме матери, и то наполовину.
    — А ты разве боялся?
   Она даже не сообразила, что он имел в виду, но переспрашивать не стала. Она ждала дальнейших распоряжений своей судьбы. Он держал ее жизнь в своих руках, хотя вряд ли отдавал себе в этом отчет. Но то, что его тяготила ответственность за ее жизнь, она уже видела. Лучшим решением было бы снять с него эту ответственность, улыбнуться, рассеять все подозрения и уехать, унося с собой свои неосуществленные желания. Ее останавливала неопределенность, которую он еще оставил ей.

    Она хотела услышать все из его уст. Конец мог быть только один. Уж в этом она не сомневалась. Впрочем, человек всегда надеется до последней минуты. Гостиница.
    Оставшись с ним наедине, она заплакала от счастья. Не хотелось больше ничего выяснять, только бы чувствовать его присутствие, плакать, уткнувшись в его колени…
   Потом была ночь, пустая, холодная. Без него. Он сразу сказал, что не сможет у нес остаться: жена звонила каждую ночь. И в этом была виновата ее телеграмма.

    Утро вроде принесло покой. Ласковое весеннее солнце пробивалось сквозь легкие шторы, мешая ей спать. И все мрачные мысли ушли прочь, новый день принес новую возможность увидеть его. Чего же больше? Любовная лихорадка была для нее своего рода болезнью, от которой трудно вылечиться, потому что надолго она ею заболевала редко. Тут как застарелая болезнь, которую, как известно, лечить труднее, у человека вырабатывается иммунитет против всех уже опробованных средств. А таких в ее жизни было немало. Одни помогали на день, другие на полгода, но совсем не вылечивало ни одно.

    Мыслями она была уже снова дома, ночью ей снился сын. А тело по-прежнему тосковало по его рукам, поцелуям. Почему она всю жизнь опаздывает? Чем она хуже? Ответа не было. Да и не могло быть.

    Машина стояла в назначенном месте. Впорхнув в нее, она отметила перемену в его настроении.
    — Что-нибудь случилось?
   — Нет. Просто устал.

    Поездили по городу. Потом вернулись обратно в гостиницу. Он не предложил ей, как обычно, пойти пообедать. У них было только два часа, и они предпочли провести их в постели. Невысказанная тайна была в его глазах, но она не придала этому значения.

    И вдруг… Он был неистов, как будто понимал, что забирает последнее.

    — Сегодня вечером мы не увидимся: приезжает жена.

    Морально она была готова к этому. Ее спокойствие немного напугало его, а он уже приготовился утешать.

    Он продолжал ласкать ее, но в его объятиях лежала уже другая, чужая ему женщина.

    С каждым таким молчанием из нее уходила жизнь, а он не замечал этого. Он хотел, чтобы она только не командовала и не устраивала ему сцен: это устраивает всех мужчин во все времена. Он не хотел понимать, что это не дурь, вошедшая ей в голову; просто она родилась такой, какую он не терпел: требовательной и уступчивой, вспыльчивой и отходчивой, жестокой и нежной, невыносимой и желанной. Он считал ее хорошей актрисой.

    Он привез ее в ресторан поужинать, а сам уехал на вокзал. Встречать жену. Впервые это слово ударило ее. Здесь было тепло, уютно, звучала музыка, началась программа варьете. Она слушала программу, а внутри было ощущение, что у нее п о кусочку вынимают сердце.

    Ее губы хранили тепло его поцелуя, а в это время, думала она, он уже обнимает жену. Певец надрывался, а в это время, опять думала она, они сидят в машине. Потом певец медленно закончил песню. И она уже ничего не думала… Ждала ночь, не сулившая ничего, кроме муки, жестокой ревности и тоски по утраченному счастью. Она проклинала все на свете из-за того, что у нес не хватает смелости улететь первый самолетом. Тогда было бы чем заняться ночью: сборы, такси, завтрак в аэропорту, если этим завтраком, конечно, она не подавится.

    Телефон стоял на столе, хотя обычно она ставила его на пол, рядом с постелью, чтобы, проснувшись, услышать его голос и успокоиться. Сегодня ничего нельзя было себе позволить. Даже звонка. Город, который, как ей казалось, она любила, лежал за окнами чужой и неуютный. Слезы текли, не вызывая облегчения. Мир пошатнулся. Она, во главу угла и смысла жизни ставившая любовь, перестала в нее верить. Что ждало ее завтра?

    Мучило одно: неужели его вежливость окажется сильнее его порядочности? Как ни больно было терять его, но она стала бы уважать его и себя, если бы он не посмел показаться ей на глаза, унизить ее своим появлением, стереть ее неземную, по его словам, любовь банальным соблюдением пустых формальностей. Этим он доказал бы веру в ее большое чувство, для которого банальность была убийственнее подлости.

    На следующий день солнце слепило глаза и высушивало набегавшие слезы. Ноги увязали в песке. Море выстуживало мысли. У нее в запасе была целая вечность: в четыре он будет в гостинице, а в семь— поезд.

    Сейчас еще утро. Нужно убить время. Проще а то было бы сделать с друзьями, за чашкой кофе, но ей не хотелось никого видеть. Она боялась расплескать покой, пришедший к ней поутру. Боялась, что начнет рассказывать или расспрашивать о нем, и тогда уже н вправду не сможет уехать. Билет был в кармане. В этой жизни ей оставили три часа: наслаждения или муки — она еще не знала.

    Стараясь не думать, она шагала по побережью, вдыхая пряный аромат просыпающейся земли, запах прелых листьев, тревожащий привкус распускающихся тополей.

    Мысли прокручивались в голове, как кадры киноленты, когда старая актриса смотрит на себя, какая она была в молодости. И не верит. что это была она. Так и здесь. Прошла всего одна ночь, и она вошла в одиночество так же за просто, как шагают в уже открытую дверь. Восторженная девочка осталась по ту сторону двери.

    Ей не верилось, что это навсегда. Что никогда не всколыхнется в ней ничего от той неугомонности, которая манила людей, как огонек. Пройдет еще несколько лет, прежде чем она убедится в правдоподобности этой ночи. А сейчас покой окутывал ее измученную душу туманом, в котором ничего не было видно. Да ей и не хотелось ничего видеть: ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. В этом тумане была только она. Наедине с собой. Впервые в жизни. И было так хорошо. Никто-никто не был нужен. Девочка стала взрослой. Через два дня ей исполнялось 30 лет.

    А он пришел. Сел в кресло, ничего не говоря. Увидев его, она не почувствовала уже ни боли, ни унижения. Осталась лишь мертвая оболочка. Формальности были соблюдены.

    Через неделю она приехала в третий раз.

    Тащиться пять часов на автобусе в один конец и столько же обратно ради двухчасового свидания могла только она. Хорошо, что хоть это он оценил. Нырнув в машину, она еще долго не могла поверить: наконец-то видит его, из-за кого были проделаны эти долгие километры и целая неделя ожидания в городе. При виде его у нее появилось только одно желание: целовать, целовать его, всего и всюду. Этим она и занялась, расстегивая ему бесстыдно рубашку, брюки… целовала как сумасшедшая. Долго вести машину под потоком ее поцелуев он не сможет, уж это она знала точно, на это рассчитывала. Скоро он стал вздрагивать от ее прикосновений, искать, лихорадочно водя рулем, более уединенное место, чем проезжие дороги.

    …Устав от наслаждения, они поехали к озеру. Купальника у нее не было, но невзирая ни на что, она выскользнула из машины и помчалась в воду. С ним ей ничего не было стыдно. Озеро было глубоким, и далеко они заплывать не стали. Забравшись в машину, она надела лишь блузку на плечи. Он опять захотел ее; поспешили уехать в укромное место, где им никто не мог помешать.

    И снова дикое до боли желание просто заставить его хотеть, ничего не желая самой. Видеть его подрагивающие губы, смущенную улыбку сквозь полуприкрытые веки. Просто чувствовать его на себе, стремящегося растерзать ее и в то же время не причинить боли, впитывающего всю ее в одно мгновение. Его улыбка сводила с ума, ради нее она могла ехать еще тысячи километров.

    Яркое солнце светило в окна машины, ее кожа отливала золотистым загаром. Вдруг они услышали шум машин. Проезжая дорога была совсем рядом, но они это заметили только сейчас. А ей было все равно. Если бы он попросил, она могла бы раздеться и на Ратушной площади. С ним и для него она могла все. Без него ее не было.

    Забросив ее на ближайшей станции в автобус, он сам умчался, а она осталась сидеть у окна, не смея помахать ему на прощание рукой, вся сжавшись от охватившего ее горя. Всего на неделю, которая для нее была равна вечности. Для нее не было постепенного перехода. Был он — и каждая ее жилочка светилась от счастья, уходил — и кончиками волос она ощущала боль, переполнявшую весь мир, каждая струночка ее души трепетала от невозвратности ушедших минут. Ведь ничто в жизни не повторяется. А ей с каждым разом все труднее было уходить.

    Приехав в город, она долго искала его дом и вдруг наткнулась на машину. Потеплело на сердце, он рядом, окно его квартиры на последнем этаже светилось. В спальне света не было, значит, он еще не ложился спать. С женой. При мысли о жене боль возникала мгновенно, самым непонятным образом и в самых невероятных местах. Она не могла отделить себя от этой уже привычной боли. Все, что дало ей жизнь: свидание в лесу — было испепелено светящимся окном.

    Она шла по ночному городу под дождем. Ветер забирался под легкое пальто, и капли, холодные и неуютные в это время года, стекали с зонтика на ноги, а ветер вырывал его, пытаясь сломать. Наконец ей надоело вкладывать так много сил в эту последнюю прогулку по городу, она сложила зонтик и засунула его в сумку. Как она выглядит? Ее это уже не волновало. Было не так уж мокро и холодно, как ей показалось сначала. Идти стало уютнее. Подняв воротник пальто и засунув руки в карманы, с сумкой на плече, она медленно побрела по старым узким улочкам.

    Все ее существо как бы пыталось вобрать в себя этот мрак, пустоту улиц и манящие огоньки кафе. Опять она прощалась с городом. Надолго ли? Кто знает! Хотелось навечно вписаться в эту серость, которой она когда-то боялась, а теперь ею бредила. Ведь здесь, в сером непроглядном тумане, затаился его дом. Дом ее счастья.

    ТИНА ОРСКАЯ
Таллинн, 1976 г

 

Read More